| IFK 15 лет |
[03 Dec 2009|02:39am] |
IFK 15 лет в клубе XO
Ролик на O2TV
The Bungle Show Production
by Andrey Zerni
|
|
| Несколько лет октября |
[05 Nov 2009|01:47am] |
О, все теперь смеются мне в глаза и уверяют меня, что и во сне нельзя видеть такие подробности, какие я передаю теперь, что во сне моем я видел или прочувствовал лишь одно ощущение, порожденное моим же сердцем в бреду, а подробности уже сам сочинил проснувшись. И когда я открыл им, что, может быть, в самом деле так было, – боже, какой смех они подняли мне в глаза и какое я им доставил веселье!
Ф.М.Достоевский «Сон смешного человека».
Это пришло откуда-то из детства: когда мы с родителями засиживались допоздна у знакомых, когда в гостиной томно плыл табачный дым и приятно пахло коньяком. Не то сон, не то мыльное опьянение: приглушенные теплые оттенки, разливающиеся по атласу и дереву, нежно греющий уют. Ощущение нереальности происходящего, игра в жизнь, когда слова и поступки не имеют последствий, когда можно шалить во всю не опасаясь наказания.
Позже, я с удивлением обнаружил схожие ощущения в алкоголе. Редкое состояние стало доступно, к тому же в эту игру с удовольствием играли окружавшие меня товарищи. Без труда получалось разрывать привычное течение времени, притуплять дискомфорт перед невыполненными обязанностями, наконец, радоваться меньшему, ценить то, что в трезвой жизни было незначительно.( ... )
|
|
| Теория речи |
[09 Sep 2009|08:24am] |
|
Красота неразрывно связанна с уродством. Красота – противоположность убожеству и наоборот. По отдельности ни одно, ни другое не может существовать, а может это одно и то же. Точно можно сказать только одно – что красота, что уродство – отклонение от нормы. Неизлечимое отклонение, чужеродная субстанция, опухоль на нежной коже обыденности. Тяжелая патология, дающая метастазы. Мучительная кара, приносящая боль при каждом вздохе, кровавые выделения, невыносимая резь от груди и до паха. Как же перенести еще одно мрачное утро? Закрыть навсегда рот и разучиться дышать? Красота неразрывно связанна с уродством, уродство поселилось у меня в крови. Я заразен, каждый мой выдох наполнен смердящими каплями прилипчивой мерзости, каждое слово полно опасной мокроты. Каждое мое утро рождается в тишине. Первые минуты, а иногда и часы не возникает даже мысли, что шелковое полотно этой тишины может прорвать мерзкий голос. У тишины тысяча оттенков: от сизой грусти, до багрового страха, от бледно-васильковой меланхолии до кварцевой апатии. У каждого оттенка свой вкус. Каждое шелковое утро я как повар готовлю пастельное блюдо спасительной тишины. Небо меняет окрас, небо пьянит меня, и вот уже из моего рта льется тягучая жижа, руки липнут, я вязну в этой омерзительной топи. Словно во власти наркотической зависимости, слова изменяют сознание, густой пеленой заливая глаза. Слово тянет за собой слово, фразы обвивают шею, сдавливая при попытке замолчать. Меня безостановочно тошнит подлыми догадками, трусливой бравадой, мелочной ложью, разрывает глотку от нарастающего потока. Смердящая струя опоясывает меня, давит в своих губительных объятиях, тянет ввысь, к вершинам заблуждения и самообмана, чтобы позже со всей силы шлепнуть об правду лицом. Меня раздувает до невероятных размеров, я заполняю собой всю ощутимую действительность – я вчера и завтра, я повсюду, я во всем. Меня раздувает, заставляя мою иссохшую змеиную кожу трескаться. Ловя тысячи взглядов, обращенных на мое величие, упрек за упреком, я покрываясь паутиной трещинок, ненасытно разбегающихся по латунным завиткам моего брачного узора. Как вдруг раздается низкий хлопок, погодя, эхом разносится во все стороны, поглощая жеваный треск моей поганой речи, глушит, постепенно спадая до звона в ушах, звон растворяется и вновь наступает тишина.
|
|
| Место, где все обретет смысл |
[01 Aug 2009|07:02pm] |
|
И не деться никуда от этого гнобящего чувства. Вяло накатывает в середине дня, ломая к чертям собачим все планы. И так же быстро отпускает, оставляя опустошенным, вялым и апатичным. Человек-сон, ангинная глотка, вновь на сцене. В программе представления: немного жалости, пятнадцатиминутное вожделение и головная боль. И ни памяти, ни фантазий, отрывками хлещут диковинные образы: то незнакомка с свистяще-цыкающим голосом, то беспроводные наушники доброго старичка месье Бузескуля, что дарил мне книжки про Тан-Тана, то узелок Москва-реки десяти метров ширины, где-то под Звенигородом. И зимние ночи, хрустящие пухлыми сугробами, темь меж стройных елей, и гирлянды, перемигивающиеся теплыми кляксами из окон стоящих напротив строений. И нет порядка среди этих вспышек памяти, словно в кучу сваленные кадры из когда-то просмотренных фильмов, таких фильмов, что будоражат и остаются в памяти, неразличимы от собственные воспоминаний. Был ли я там? В горле вновь проскребло. У меня нет никакого желания видеть тебя сегодня и, наверное, завтра тоже. Разве я тебя знаю? И эти лица, навязчиво мелькающие предо мною, словно я ошибся когда-то и случайно оказался посреди чужой жизни. И привык. И снова кольнуло: по-моему, это было побережье океана, высокий каменистый берег, укрепленный какими-то древними защитными сооружениями и вечер, полный огней. В городок приехала ярмарка с цирком, вся набережная светилась разноцветными огнями, то здесь, то там вспыхивали фейерверки, дудел оркестр. Я стоял на цепочках пред окном и тянул через подоконник нос в буйство праздника, в этот маслянисто-тяжелый вечер, соленый воздух приправленный миром, полупьяное от усталости состояние и кепку с лампочками, что выпросил купить мне на ярмарке. Как же это не вяжется с той жизнью, к которой я привык. Хочется взмолиться: «Отпусти меня, неведомая сила, отпусти меня из этого мерзкого места домой!» Но где дом? Наверное, дом там, где любимая женщина, где семья, где друзья. Яндекс такого места не знает: найдется не все. Зато найдется сотня злачных мест, где я, конечно, окажусь сегодня ночью. Мест, где я не хочу быть. Я уже чувствую запах приближающегося кутежа, чувствую привычную дрожь и тяжесть в преддверии. Забавно, я никогда не задумывался, от чего так. А за окном моросит дождь, девушка в промокшем льняном платье, доскакала до ждущего её зонтика, нырнула под него, на миг вскочила на цепочки, зонтик довольно качнулся и уплыл под арку за дом. Где-то за горизонтом есть место, где все вновь обретет смысл. Я точно знаю это, но не представляю, как его найти.
|
|
| Нас защищать некому! |
[01 Aug 2009|04:28pm] |
нас защищать некому! власть против нас. они хотят за счет нашего здоровья пополнить свои карманы. власть привыкла к нашему молчаливому согласию. "боритесь - вот что нужно", "а у нас люди привыкли к тому что как пензенские затворники - ждут света конец".
29 июля около станции метро "Ясенево" состоялся пикет, жителей Теплого Стана и Ясенево - против мусоросжигательного завода и вырубки Битцевского леса/ Подробнее можно найти здесь: http://www.ikd.ru/node/10428
by Даня Гулин (http://go-leen.livejournal.com/33998.html)
12 августа в кинотеатре Ханой пройдут слушания по поводу плана застройки. Это не сборище политического шапито и не нюни за чьи-то непонятные политические лозунги, это то, как будет житься в Нашем Ясенево в ближайшем будущем. Самое время сказать "нет"!
Кому не сложно, сделайте, пожалуйста, кросс-посты.
|
|
| Крест |
[29 May 2009|08:36am] |
Нарушен день, порвался в клочья
Немых свидетелей порочных
В подвалах, чердаках нарочно
Беспечно, ласково с испугом
Со стуком сердца, пудом тянет
В круговорот Обетованной
Растерзанной, пугливой суки
Рождающей в слезах и в муках
Растоптанные спиртом фразы
Зараза в венах, серых масках
В истерике и в нежных ласках
Проснулись в пьяном оголденье
Пуская от заката тени
Толпой ползущие на плаху
Рубаху расстегнув
Неряхи совести тщеславны
А ты все с ними бьешь стаканы
За торжество болезни страшной
За головную боль, чтоб краше
Выглядел убогий. Так много лиц
Рефлексом отражений
Бессвязных слов, вульгарных мнений
Напудренных, одетых пестро
Ты все придумала за них
Я знаю, я тебя застиг
Когда ты плакала закрывшись
Умывшись, грустно посмотрела
На стенке начертила мелом
Крест. Больше мы не знались.
|
|
| Соната для апатии, города и весны |
[20 Apr 2009|03:44am] |
Город замолк, улегся у моих ног, грустно померцал росой запозднившихся огоньков и, тяжело выдохнув холодным смоком, заснул. Из бархатной темноты дома доносилась одинокая скрипка. Блуждая в дымных потемках, звук искажался, достигая меня одиноким плачем, вибрировал у потолка и исчезал где-то глубоко в груди. Томная ночь, на стыке бездумно легких весенних дней, гаснущее послевкусие уходящей зимы, еще одной хрустальной зимы.
Я потерял что-то важное. Оно не ушло, я чувствовал его присутствие в полуденном шуме бульвара, в уловленном разговоре за соседним столиком, в пряном букете крымской мадеры, а главное в музыке, изредка посещавшей мое сиюминутное воображение, но я ныне не владел этой силой, она витала поодаль и дразнила меня. В такие моменты становилось совсем грустно, бессилие наполняло тело, свинцом отливаясь в жалость к самому себе. Такое стыдливое чувство, тяжестью которого совсем не хотелось делиться с миром.
Тем не менее, пятничными ночами, напиваясь в городских кафе, я все же рассказывал о новой грусти, начиная откуда-то с середины, подбирая задиристые слова. На меня смотрели с непониманием, пьяно качали головой, заключая очередной банальностью в духе «все будет хорошо». Что взять, то юношеское единение давно погибло либо в опрятной зрелости, либо в, некогда казавшейся интеллектуальным протестом маргинальном образе жизни, в банальном отупении и пьянстве. Сумбурно возникавшие разговоры давно превратились в неуклюжее позерство: замолкни и давай еще по одной.
Не то чтобы я отличался, я был даже банальнее других в своем рвение к протесту, своем цинизме, на деле оказавшимся маскировкой обыденной лени и бездарности. Все мы стали позерами, поколением позерства, полными заготовленных фраз и терминов, легко маскирующимися под творческую интеллигенцию, но напрочь лишенными содержания. Не думаю, что дело было в слабости, совершенно обновленные, мы с легкостью совершали поступки удивлявшие своим размахом окружающих, однако мы были абсолютно лишены цели, так, блуждали избалованные по сумбурной жизни, не видя смысла в окружавших нас делах.
Однако пьяная пятница оборачивалась болезненной субботой, и эта болезненность приносила мимолетное сопротивление, а значит и усилие в любой форме, инерции которого хватало на несколько дней. Я прятался в своей коморке, педантично распределяя время между интеллектуальным полу действием, проходили дни, полу начинания чахли, грусть наполняла тело, все повторялось вновь. Такая неуклюжая гармония, словно был бы гармонией бег белки в колесе. Шаги не откуда и в никуда, полу молодость, среди полу жизни. Грустный Пьеро помахал смирительными рукавами, бездарный дирижер своей бездарной жизни и скрылся пить вино в тень оркестровой ямы. Так грустно, что хочется сказать «Я счастлив». Не мои слова.
А город тем временем беззаботно спал, сопя полуночными автомобилями, под низким свинцовым небом, среди беснующихся холодных ветров, морщинистый, кое-как заштопанный город. От района к району змейками переливались огни, рисуя сонным пассажирам небесных лайнеров неведомые узоры, пульсируя сквозь рваный дым о тысячи городских труб. И снился городу свой городской сон, где люди толпами в количество сочившихся из города дорог бегут прочь, где машины замерли посреди некогда оживленных проспектов, остановились поезда, замерли лифты и эскалаторы, где потух разноцветный бисер огней и бульвары уже никогда не зазвучат поступью праздно гуляющих горожан. Где город затягивает зеленый наст, по стенам бегут могучие ветви, загромождая глазища окон и дверей, где сквозь крыши домов прорываются роскошные кроны деревьев, где по паутине проводов вьется сочный плющ. Городу снятся стаи птиц, заполняющие улицы разноголосым пением, насекомые и звери, уютно копошащиеся в каждом дворе. День, когда густое серое варево разверзнется, открывая взору бесконечное синее небо, когда город станет дивным садом и дивный сад зальет золотой дождь.
Кто-то мне сказал, что любовь существует.
|
|
| Измена |
[22 Mar 2009|02:40am] |
Ни тени грусти, тени, пудра
По кабакам, по переулкам
Там где темно и очень гулко
Накурено, ночами людно
Пульсируя как будто, в танце
Рубином, яхонтом стаканы
Неловкий взгляд, ведешь устами
Дыханье сбито, в горле ком
По запотевшему бокалу
Слова стекают, лед блестит
Волшебным светом зал залит
Прикосновений стало мало
В паху щекотно, дрожь в руках
Так близки лица, кожа, запах
Коктейль желания и страха
И нежность кожи, шеи шелк
И разговоры не о чем
Вокруг движение все слилось
Все нереально, словно снилось
Исчезло, скрылось все кругом
Боль на губах, в груди теснее
Рассвет белесый стены красит
Так близки, но глаза он спрячет
Унывной поступью домой
|
|
| Чу |
[19 Mar 2009|02:29pm] |
kalabaha.ru и winternation.ru
Райдер Артем «Чу» Глебов
Оператор Олег Старостин
Мой постпрадакшн
|
|
| Птицы, что были пеплом |
[17 Mar 2009|04:10pm] |
Сгорю ли я, когда погаснет город
Когда среди домов исчезнешь ты
Когда замолкнут улицы, ослепнут светофоры
И кольца серые зажмут в охват петли
И буду похоронен под руиной
В тенях когда-то тесных кабаков
У станции метро, в витринах магазинов
Под толщей стекол у пивных ларьков
Я видел, как ты уходила
Туда где зарево, откуда валит дым
Где по бульварам медленно стихия
По тротуарам ветхим, стенам пожилым
Тенями истерично пляшет пламя
Сгорает память, город что хранил
Ту ложь, что по ночам лежала между нами
И правду всю, что от тебя я скрыл
И боль всю унесет, надеюсь
Надеюсь, грусть утихнет. Сквозь туман
Над голыми руинами возникнет месяц
Засеребрит росой. Окрас домам
Облупленным согреет. И дождь польет
Навзрыд, безудержный, промочит все вокруг
Раскатами тяжелыми с окраин загрохочет
Ослепит вспышкой, до колен зальет
Все улицы и под водою зебры
Вдруг во все небо с юга заклокочет стая птиц
И ты застынешь, наполняясь небом
Рассекши тучи ласкою ресниц
Пусть похоронен и меня забудут
В тех птицах я кричу! В том ветре я
Который в губы влажные тебя целует
Тот, что у шеи шепчет нежные слова
|
|
| Совокупность лжи |
[15 Mar 2009|03:59am] |
Как спастись, посреди этого пьяного вертепа? Талант либо блажен, либо порочен, настоящий, яркий талант. Однако, нечего отдаваться заманчивым до зависимости, до апатии мечтам; серый факел города, блеклые люди, неуверенно топчущие слякоть. Добро пожаловать на самый грустный праздник в мире.
Что это должно быть? Петля Нестерова, нерасчетливо затянувшаяся месть? Хотя нет, я же помню, что все мы тут циники, не устанавливаем, так рушим правила. Прём напрямик. Танец, вертеп, шаловливое собрание похотливых сучек: пожужжали по углам и разбежались по постелькам. Неуклюжие объятия в темноте, неловкое прикосновение, робкий поцелуй. Что же это за смесь такая: не направления, не такта? Приставными шажками из спальни и в туалет. Я так люблю изводить твой запас мягкой, трехслойной, надушенной как давящаяся от собственного климакса доярка-нувориш, туалетной бумаги. Неуклюжий па, ушел.
Ладно, долой лицемерие, конечно, я подбираю слова, конечно, я хочу произвести впечатление. Как это интригующе, приспустить громогласно штаны, достать подноготную и поболтать ей с высокой сцены в лицо восторженным студенткам. Кем, блядь, себя возомнил этот умник? Черт, у меня же правда в эти моменты сносило голову, меня перло таки от самого себя. Было абсолютно наплевать, лишь бы любыми средствами воплотить неуклюжую фантазию в жизнь. И не так уж сложно алкоголем забивать в себе трусливого педанта: все фишки на черные и вперед. Только вот поле какое-то уж слишком монотонное попалось. В груди вязло, на дне глаз поселилась боль.
Я воспитал в тебе врага. Из капли сомнения, из песчинки грусти, я вырастил в тебе предателя, я взвел курок его револьвера, улыбаясь, подставил под дуло весок. День за днем я цинично отравлял наш маленький хрупкий мир, топтал ростки красоты, которые несмотря не на что пробивались через асфальт моей неопределенности, вязкой жижей которой я умывал тебя по утрам. Я заставил тебя придумать дверь в лето, тихий и спокойный уголок, где не будет места для меня. Словно играя в кукол, напевая глупую песенку, летом стало тесно, они волком смотрели, я неуклюже замешкался на пороге, усмехнулся и был таков.
Рушащиеся в бездну бесполезности дни, твои метания меж очевидным, моя апатия и тянущиеся как жевательная резинка слова, что пытаются связать все это в единый смердящий комок. Я вижу эту тяжелую грусть на дне твоего взгляда, я чувствую эти скованные нотки, посреди твоего тяжелого дыхания. А потом наступает неминуемое похмелье и моя апатия складывается с твоим ритмом грусти в этот страшный неконтролируемый резонанс.
Диалог между забвением и иллюзией. Упреки без встреч, скудеющее ворчание из застоя, молчаливые отговорки в бесстыдном бегу. Как тяжело переносить эти ночи, полные подозрений и тревоги, медленной мучительной вязи в груди. Причиной, конечно, стал личный пример, когда несло не раз, лишь фонари бульваров огненным хвостом вдогонку. Но та пустота, которая образовалась от полного отсутствия сообщников, разожгла фантазию до мифических заговоров. Мне так и видятся знакомые лица со злобным оскалом. И если всю эту былинную толпу я уже давно похоронил под толщей брезгливого безразличия, то ты оставалась тем единственным и самым верным сподвижником, душа в душу, и тем самым страшным врагом.
Герои глупы и банальны, сцены не отличаются разнообразием, декорации скудны, так, иногда, вспыхнет, да и вновь канет в помойном вареве вульгарного блуда и дешевого вина. И весь этот гам лишен первоначальной красоты интеллектуального протеста, духовной истерии или культурной революции. Пьянство, да и только. Не слышно больше ни исповедей, ни истерик. Серые лица за столами извергают вместе с дымом неразборчивый нуд, да фигурно бритые соплячки в диком танце трясут всем, чем вообще возможно трясти. Адская идиллия, посреди которой ты все чаще стала пропадать.
А может, это я - эти серые лица, может, это я трусь о каждый привлекательный угол, чтобы унять свой стыдливый зуд? В памяти слишком пусто, чтобы быть забытым. Где я был в те ночи и почему все вокруг на меня так странно смотрят?
Ночь голодно сгущается, дом замирает, пустеют комнаты, темнеют коридоры. Словно подчиняясь единому закону, следом уходит и только что бушевавшая злоба, как-то странно тупеет в вялую боль в висках. Остается лишь болезненное чувство тревоги, пульсируя из груди изжогой вниз. Приходится беспокойно передвигаться из комнаты в комнату, фокусироваться на не столь интересных предметах, один словом задействовать все внешние раздражители, лишь бы оставаться отвлеченным, лишь бы не позволить вновь задавать себе один и тот же вопрос. Изо всех сил не пускать в голову пестрые образы, от густого запаха которых сводит в груди.
Ночь просачивается сквозь щели окон, густым черным туманом валит из-под подола плотных штор. Там, в зловещей тишине раздаются странные вопли, слышны чьи-то шаги, звуки наполненных мрачной чернотой авто. А дальше, за паутиной предместных улиц, в ореоле как будто бы обручальных с самим собой колец, пылает дикий город, пульсирует бульварами, пыхтит вестибюлями метро. Там, в этом бешеном вареве, пылаешь и ты, идешь, пуская тень от фонарей, в подвалах льешь, что мочи есть вино. По городу раскинуты соборы безразличия, спасительные ложи для потерянных, забытых, пьяных и чужих. Да что там, это город лучший дом для бездомного духом. Я вижу, как в нем тонешь и ты.
Боль разрастается, капля за каплей слезится сквозь меня словесный яд. Какое-то сплошное наваждение, все выстраивается в поистине диковатый узор. Ведь я так и остался где-то посреди этого пути. Нет, вот он я сижу здесь, но что-то, как мне казалось важное, все еще жмется по темным переулкам, посреди этого блеклого города. Я не знаю, что это: спонтанность что ли, а может быть свобода упасть. Я не знаю, что это, но оно мне дорого. Было. Когда-то, очень давно.
А за дверью в лето все спокойно. Приглашенные расселись и в густом запахе цветущих ромашек, под высокие ноты кошачьих фанфар, добровольно взаперти ли или под гнетом родственной добродетели скоро начнется смотр.
|
|
| Холод и еще несколько вымышленных слов |
[09 Jan 2009|07:34am] |
Маленьким огоньком на дне, ввысь по шее, до корешков мозга вялой болью, тупым зудом слабости, звоном в ушах. Ватным взглядом, плетясь по бугоркам и трещинкам, со свежей краски да в пыльную мглу. Запятая за запятой, в затуманенном отупении, в желании курить и пить крепкий кофе с сахаром и молоком. Я вздрогнул. Из дали денного, расталкивая мясистую толпу полу воспоминаний и полу грез, хватил по вискам резкий звук. Толи убили муху, толи лопнула чья-то нить, с кровавыми последствиями, на грани бокового зрения, в бесьем танце удалялась стайка как бы врачей. В голове из края в край вяло перетекала лень, и, чихнув, я поделился этой ленью с миром. На экране мелькнули последние кадры мультфильма, гул, пышно вдувшись обратно в динамик, затих. Кляксой страха, легкой тревогой, закружившись вокруг снежинками сомнений, картинка собралась, насытилась красками и рухнула метелью вниз. На миг почудилось, что бесконечное повествование все же имеет пределы и последствия, что перманентная безразличность к правилам все же приведет к бесславному концу. Что-то безвозвратно утеряно, испорчено, и эту какофонию, это саморазрушение уже не остановить. А вслед поплыли старые фразы, сознание ссучилось и лопнуло в болезненную тоску. И эхом откуда-то из зловещей кухонной темноты, сквозь морось освежителя воздуха, повеяло чем-то непоправимым.
Когда опустеют дома нашего детства, когда привычный уютный гул сменит зловещая тишина. Я буду вспоминать всю эту несуразицу по сбитому лаку на мебели, по жирным пятнам на стенах я буду грустить в унисон ворчащей по ночам трубе. И мне стыдно за тот неуклюжий ком, что прячется в вымышленном уюте апатии, изредка вздрагивая горделивым поносом, в пьяной истоме набухая до беспамятства в сон. И нет смысла в этих демонстрациях, под аляповатыми флагами чужих идей и вымыслов, головой в кичливом ассорти. Игра вне личности, разговоры вне смысла, претензии вне обязанностей, ком как-то подслушанного, ком случайно подсмотренного, в страхе разоблачения, смердящий паразитирующий ком. Сквозь неподъемные конструкции, минуя пелену аллегорий, ватники паясничества и рубахи лжи, под тонким исподнем страха скукожился мальчик-свинья. Повизгивая от холода, нащупывая хвостиком по тугую пробку, то теплую промежность, мальчик-свинья укоризненно взглянул на окружающих и был таков.
А зима вновь выдалась скудная, слегка припорошила город снегом, да заманчиво поигрывала огнями самолета над горизонтом пестрой как новогодняя елка окраины. По ночам мерзлая земля трещала по всему району запоздалым гулякой, днем, разукрашивая в бурый носы, кружился мороз. В горле то и дело сохло от холода, сводило дыхание, да чудными узорами замирал на губах пышный дым. Старый год видно обиделся на что-то, разбросав драгоценную россыпь по крышам, фыркнул метелью, да и вяло уполз в одну из ночей.
|
|
| Могила Светлячков |
[19 Nov 2008|06:02am] |
|
Что останется от наших тел? Прах: мы хрупки, словно хрусталь. Посреди этого глухого леса, маленькая горсть земли, сквозь которую прорастет трава. Стихнет звон нашего смеха, мы лишь слово на миг застывшее в воздухе, слабый хрип, затерянный между морщин земли. Каждый вдох и выдох, лишь шаг от надежд и веры к иссохшей скорби, к молчанию неподвижной тени. Все, что мы ценим – тленно, последняя мысль тихим зудом, каплей боли у глаз и вниз. Неудачная шутка, злая ирония, почувствовать вселенскую скорбь и проч.
|
|
| Белый город |
[19 Nov 2008|03:20am] |
В один из тех дней. Посреди одного из тех заблуждений. А я и забыл совсем это странное ощущение игры, когда зайдя в тупик, с легкостью рушил мир, чтобы начать новый. И любил приговаривать, что всегда сумею уйти. Знать бы тогда, что это не репетиция, это уже сама жизнь. А может быть теплом, исходящим от этих пыльных мыслей я обязан именно неуклюжей беспечности. Вот ведь как: неуклюжая беспечность пожухла, выступила ржавыми стигматами на старой мебели, сделали ремонт, и в холодную пустоту проникло очарование бессилия. А потом родился Страх.
Я стал забывать это священное чувство, ожоги исподнего, холодящую свежесть памяти каплями по окну и вниз. Стены, что выросли округ Белого города, я слишком долго хватался за детство, я уложил белые кирпичи до небес, навсегда отделив себя взрослого от себя ребенка. Мне казалось, что все мое детство сказочно, построено на небылицах и в новой, взрослой жизни нет места этому бессмысленному возу лжи. Стены Белого города массивны и крепки, но они защищают не сказочный дворец из мрамора и золота, они скрывают от мира шаткий шалаш, готовый вот-вот рассыпаться в перегной и труху.
Эти шаги по стеклу, неугомонная возня в дальней комнате, дрожь по дороге под теплый желтый свет. Эти вопли забвения, сдавленный смех за спиной, летящий в перегретую топку и дальше на всех парах. Я не жгу, я разжигаю глупость, неуверенность, страх. Схвати меня за плечи, грей ладони, сдави нервную дробь в груди, словно щенок за хвостом, я несусь что есть мочи, раня, рвя остатки симпатии в пух и прах. Агония посреди толпы, истошные вопли, уличения в предательстве и лжи, стыдливый ной. Это страх, ты все смотрела неуверенно, уводила руку, то улыбаясь неуклюжести, но сбивая дыхание в ошеломлении, глядела на вялую дрожь в углу. Это был просто страх.
Я тяну ворот в твоих переулках, топя ботинки в твоей листве. Так легко заблудиться посреди осени: я выслушал упреки, перетерпел смех, вынес унижения, из под теплого света вдоль Белого города вон. Где-то на дне царапнуло, перед глазами поплыло, воздух завибрировал и, спустя мгновение, затих. Повеяло свежей ром-бабой, из актового зала послышалось хныканье школьного ансамбля. Мимо пронеслась стайка шестиклашек, тяня ранец на бегу со смехом уплыли вверх. Словно зной перед грозой, коридоры наполнились мертвой духотой перед переменой. Из туалета, эхом о грязно-зеленые стены потянуло табаком. Я аккуратно приоткрыл дверь, как громом коридоры пронзил звонок, захлопали двери, по зданию нарастая поплыл гул. Я выдохнул. Со стороны переулка гудел автомобиль, я дернулся, перепрыгнул через лужу на бордюр. С минуту постоял и побрел домой.
|
|
| Артхаус |
[26 Sep 2008|03:32am] |
Когда-то мы сидели на окнах, свесив ноги вниз. Город был добр к нам, улицы приветливо слепили рассветами, асфальт нежно обнимал голые пятки. В переулках прятались кафе, в уютных чревах которых, глубоко под домами, пахло шоколадом. Огромные проспекты замирали, когда мы звонко смеясь бежали вдоль, сжимая в руках ободранные бутылки, вино нежило терпкостью. Вечность таилась в нас, не пугая, не наводя на мысли о безысходности, было просто сейчас и твоя ладошка в моей. Мы вели долгие беседы то на кухнях, то в уютных мастерских, мы говорили друг другу пустяки, значившие так много. Там, где был слышен наш смех, не было серости, рутинная обыденность как будто бы боялась нас, духота растворялась, заслышав наши шаги.
Я могу долго рассказывать про то загадочное время, но уже ни за что не поверю, что оно было на самом деле. Я кручу в руках ножик, я рассказываю тебе небылицы. В тени смуглой кухни, в окне замолкшего дома, на дне сточной окраины. Кто знал, что этот слишком художественный фильм так затянется, характеры героев изменятся до неузнаваемости, но не из-за роковых потрясений, а под тяжестью будничного спокойствия. День за днем, шаг за шагом, каждое слово, словно под влиянием усиливающегося эхо, начинает искажаться до неузнаваемого хрипа, во власти мучительно приходящего безумия. Бессмысленно затянутый монтаж, до дрожи сухая картинка. Целые дни не в фокусе, лишь на заднем фоне мелькают суетливые фигуры, мельтешат бытовые обиды. Сцена за сценой, наши прикосновения, неумелая игра, кадр за кадром страхи бессилия. И тишина теперь лучшая музыка.
А вообще это всего лишь еще одна грустная история, посреди еще одной грустной жизни. И в этом нет никакого трагизма, это не должно заслуживать внимания, обыденность, не более. Обеденный сеанс в провинциальном кинотеатре, затертая кассета в коробке на даче. Каждый борется по-своему, кому хватает сил воплощать, кому отрадой лишь забвение. А могут быть приватные истерики, прости, если я был груб с тобой. Переполненный эликсиром бездушия, усталый до исступления, ходишь по разным комнатам и вроде греешься, а все равно холодно. Смотришь на мир сквозь пузырь телевизора, а по лицу аллергией копошатся помехи. Сделать погромче, да нечего слушать, добавить яркости, да все давно выцвело.
Этой жизни так не хватает сценария: трагичного, яркого, с воем да с гибелью. Этот сценарий лишен приложения, пленки погнили все, актеры спились. Ты вот играешь до сих пор, вся во внимании, я молча сижу на заднем ряду. Слово за словом подтираю слюни о тебе. Яркие образы, блеклые фантазии и пусть тебе не хватает критики, ты так основательна вжилась в роль, в белые платьица, в пушистые ласки, в постельные сцены. Свет зажегся. В голове все еще бубнят монологи о безрассудстве, ноги налились свинцом, встать нет сил. В зале молчание, в глазах рябь да пятна. Лишь уборщицы шуршат как-то слишком отчаянно.
|
|
| Моя борьба |
[19 Sep 2008|04:44am] |
|
Из окна потянуло. Холодный осенний ветер скрутил бублик дыма и потащил прочь. День с самого начала не заладился, какой-то зловеще звездный и холодный день. Впрочем, он мало чем отличается от дня предыдущего, сомневаюсь что и следующий будет блистать разнообразием. День посреди города, город где-то на дне моего воображения: слабый тлеющий комок разочарования и пороков. Пустые слова от пыльной глади стены и прочь. Бессилие и безволие, гуляющее дрожью от кончиков пальцев глубоко внутрь. Мимолетные припадки фиктивной важности, споры ни о чем, преследуя лишь одну цель – забыться. Как же он говорил? Мне неважно все, что происходит вне моей жизни, я не смогу повлиять ни на что, я лишь могу сделать свою жизнь капельку счастливее и буду делать все для этого. Прекрасно звучит, лозунг, декларация непричастности, да вот работает она лишь в мире, где счастье действительно действенно, где счастье может принести спокойствие. Наверное, подобным людям действительно известно что-то, что скрыто от меня, словно восточным богам с их призрачным просветлением. Но мне далеко до всей этой пестрой эрудированности, я глуп и наивен и борюсь со своей невзрачной блеклой тошнотой. С ежедневными припадками нестерпимой грусти, я сражаюсь усилиями пьяной глупости. И ведь знаю, к чему ведут эти незатейливые приключения, но каждый раз излучая не дюжий энтузиазм, захлебываясь в волнительном предвкушении, глажу маячку, оттираю мордочку, чтобы перетерпев дрожь трезвой дороги погрузиться в праздничное безумие. Быть может это усталость от неуклюжести, сковывающей все мои поступки, а может банальное самолюбование, но так хочется хоть на пару часов сбросить этот вяжущий налет и, набрав в рот дыма, бездумно радоваться пустякам. И нет никакого цинизма во всех этих разговорах, откровенных взглядах, в случайных прикосновениях и неумелых танцах, это неотъемлемая часть всего этого попурри, его главное действие. Все эти упреки напрасны, напрасен и утренний стыд шипящий мигренью, в мольбе отвлечься на что-нибудь, дать ему догореть. И как бы ни хотелось говорить это пошлое слово, среди калейдоскопа глупости и вульгарности, в истеричном танце, среди этого омерзительного балагана бывает так одиноко. Я пас.
|
|
| Гул |
[22 Jun 2008|04:02am] |
|
Кричали всю ночь. Скорее гудели, глухой такой вязкий гул, кучкуясь с окраины в узелок и к центру. Ну не умом, так инстинктом будем едины. Переглянулись и ушли в темь. Нет, ну а чего было ждать, это не разговор, а провокация, чувственная, яркая, как слезы после зевоты, смахнул, не заметишь. Я потел в кожаных объятиях и шептал какие-то загадочные цифры: толи даты, толи суммы, маленькая такая дорожка, последняя надежда на определенность. И эта ежедневная усталость от сумбурности, не той, когда вдруг и можно, а как кукла на ниточках, ждешь, куда дернет в следующий миг. И неуклюжесть, было пропавшая куда-то, вернулась вся обновлено-неуместная, до страха зеркал ощутимая. Маленький реверанс обернулся масштабным маневром, с поражениями на флангах, несбывшимися ожиданиями и лампасами. Помпезно стою над шебаршащим городом (устали, видно, уже), гордо готовясь к бегству. В этом замкнутом мирке, этой иллюзии, просто пусто. Там, среди слоящегося от жары воздуха есть надежда, безудержная стихия, последний оплот искренности, жестокий, но справедливый судья.
|
|
| navigation |
| [ |
viewing |
| |
most recent entries |
] |
| [ |
go |
| |
earlier |
] |
|
|
|
|