?

Log in

No account? Create an account

Like A Child



winternation.ru
starring Gosha Kuznetsov
film by Andrey Zerni & Gosha Kuznetsov
Символичный жест, не более. Достаточно чужих стихов. Я сяду в свой старый «Плимут» и поеду вслед за Джеком на север. Он прячется в каком-то зачуханном городишке. Говорит, что в тамошнем кафе готовят лучшие блинчики в кленовом сиропе на всем северо-западе. Хотя я не верю. Зная Джека, окажется, что он опять подцепил какую-нибудь местную мисс выпускной класс и жмет ее за грудки на заднем дворе придорожного бара, предварительно опрокинув пару двойных. Но мне все равно, тут меня больше ничего не держит, разве что пару должков, да старая отцовская труба, что лежит за сценой в «Приюте путейцев». Сегодня я в последний раз вытерплю их безвкусное попурри, чтобы услышать, как в финале споет шаловливая Мэри; сегодня я в последний раз буду давиться их вонючим бурбоном, чтобы чуть за полночь сесть в свой старый «Плимут» и пустится вслед Джеку. Достаточно чужих стихов. Все дело в том, что вы не знаете Джека.


Пропасть, в которую ты летишь, — ужасная пропасть, опасная. Тот, кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца. Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей жизни стали искать то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали, что в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они перестали искать. Перестали искать, даже не делая попытки что-нибудь найти. /Над пропастью во ржи, 1951.

IFK 15 лет



IFK 15 лет в клубе XO
Ролик на O2TV

The Bungle Show Production
by Andrey Zerni
И не деться никуда от этого гнобящего чувства. Вяло накатывает в середине дня, ломая к чертям собачим все планы. И так же быстро отпускает, оставляя опустошенным, вялым и апатичным. Человек-сон, ангинная глотка, вновь на сцене. В программе представления: немного жалости, пятнадцатиминутное вожделение и головная боль. И ни памяти, ни фантазий, отрывками хлещут диковинные образы: то незнакомка с свистяще-цыкающим голосом, то беспроводные наушники доброго старичка месье Бузескуля, что дарил мне книжки про Тан-Тана, то узелок Москва-реки десяти метров ширины, где-то под Звенигородом. И зимние ночи, хрустящие пухлыми сугробами, темь меж стройных елей, и гирлянды, перемигивающиеся теплыми кляксами из окон стоящих напротив строений. И нет порядка среди этих вспышек памяти, словно в кучу сваленные кадры из когда-то просмотренных фильмов, таких фильмов, что будоражат и остаются в памяти, неразличимы от собственные воспоминаний. Был ли я там? В горле вновь проскребло. У меня нет никакого желания видеть тебя сегодня и, наверное, завтра тоже. Разве я тебя знаю? И эти лица, навязчиво мелькающие предо мною, словно я ошибся когда-то и случайно оказался посреди чужой жизни. И привык. И снова кольнуло: по-моему, это было побережье океана, высокий каменистый берег, укрепленный какими-то древними защитными сооружениями и вечер, полный огней. В городок приехала ярмарка с цирком, вся набережная светилась разноцветными огнями, то здесь, то там вспыхивали фейерверки, дудел оркестр. Я стоял на цепочках пред окном и тянул через подоконник нос в буйство праздника, в этот маслянисто-тяжелый вечер, соленый воздух приправленный миром, полупьяное от усталости состояние и кепку с лампочками, что выпросил купить мне на ярмарке. Как же это не вяжется с той жизнью, к которой я привык. Хочется взмолиться: «Отпусти меня, неведомая сила, отпусти меня из этого мерзкого места домой!» Но где дом? Наверное, дом там, где любимая женщина, где семья, где друзья. Яндекс такого места не знает: найдется не все. Зато найдется сотня злачных мест, где я, конечно, окажусь сегодня ночью. Мест, где я не хочу быть. Я уже чувствую запах приближающегося кутежа, чувствую привычную дрожь и тяжесть в преддверии. Забавно, я никогда не задумывался, от чего так. А за окном моросит дождь, девушка в промокшем льняном платье, доскакала до ждущего её зонтика, нырнула под него, на миг вскочила на цепочки, зонтик довольно качнулся и уплыл под арку за дом. Где-то за горизонтом есть место, где все вновь обретет смысл. Я точно знаю это, но не представляю, как его найти.

Крест

Нарушен день, порвался в клочья
Немых свидетелей порочных
В подвалах, чердаках нарочно
Беспечно, ласково с испугом
Со стуком сердца, пудом тянет
В круговорот Обетованной
Растерзанной, пугливой суки
Рождающей в слезах и в муках
Растоптанные спиртом фразы
Зараза в венах, серых масках
В истерике и в нежных ласках
Проснулись в пьяном оголденье
Пуская от заката тени
Толпой ползущие на плаху
Рубаху расстегнув
Неряхи совести тщеславны
А ты все с ними бьешь стаканы
За торжество болезни страшной
За головную боль, чтоб краше
Выглядел убогий. Так много лиц
Рефлексом отражений
Бессвязных слов, вульгарных мнений
Напудренных, одетых пестро
Ты все придумала за них
Я знаю, я тебя застиг
Когда ты плакала закрывшись
Умывшись, грустно посмотрела
На стенке начертила мелом
Крест. Больше мы не знались.
Город замолк, улегся у моих ног, грустно померцал росой запозднившихся огоньков и, тяжело выдохнув холодным смоком, заснул. Из бархатной темноты дома доносилась одинокая скрипка. Блуждая в дымных потемках, звук искажался, достигая меня одиноким плачем, вибрировал у потолка и исчезал где-то глубоко в груди. Томная ночь, на стыке бездумно легких весенних дней, гаснущее послевкусие уходящей зимы, еще одной хрустальной зимы.
Я потерял что-то важное. Оно не ушло, я чувствовал его присутствие в полуденном шуме бульвара, в уловленном разговоре за соседним столиком, в пряном букете крымской мадеры, а главное в музыке, изредка посещавшей мое сиюминутное воображение, но я ныне не владел этой силой, она витала поодаль и дразнила меня. В такие моменты становилось совсем грустно, бессилие наполняло тело, свинцом отливаясь в жалость к самому себе. Такое стыдливое чувство, тяжестью которого совсем не хотелось делиться с миром.
Тем не менее, пятничными ночами, напиваясь в городских кафе, я все же рассказывал о новой грусти, начиная откуда-то с середины, подбирая задиристые слова. На меня смотрели с непониманием, пьяно качали головой, заключая очередной банальностью в духе «все будет хорошо». Что взять, то юношеское единение давно погибло либо в опрятной зрелости, либо в, некогда казавшейся интеллектуальным протестом маргинальном образе жизни, в банальном отупении и пьянстве. Сумбурно возникавшие разговоры давно превратились в неуклюжее позерство: замолкни и давай еще по одной.
Не то чтобы я отличался, я был даже банальнее других в своем рвение к протесту, своем цинизме, на деле оказавшимся маскировкой обыденной лени и бездарности. Все мы стали позерами, поколением позерства, полными заготовленных фраз и терминов, легко маскирующимися под творческую интеллигенцию, но напрочь лишенными содержания. Не думаю, что дело было в слабости, совершенно обновленные, мы с легкостью совершали поступки удивлявшие своим размахом окружающих, однако мы были абсолютно лишены цели, так, блуждали избалованные по сумбурной жизни, не видя смысла в окружавших нас делах.
Однако пьяная пятница оборачивалась болезненной субботой, и эта болезненность приносила мимолетное сопротивление, а значит и усилие в любой форме, инерции которого хватало на несколько дней. Я прятался в своей коморке, педантично распределяя время между интеллектуальным полу действием, проходили дни, полу начинания чахли, грусть наполняла тело, все повторялось вновь. Такая неуклюжая гармония, словно был бы гармонией бег белки в колесе. Шаги не откуда и в никуда, полу молодость, среди полу жизни. Грустный Пьеро помахал смирительными рукавами, бездарный дирижер своей бездарной жизни и скрылся пить вино в тень оркестровой ямы. Так грустно, что хочется сказать «Я счастлив». Не мои слова.
А город тем временем беззаботно спал, сопя полуночными автомобилями, под низким свинцовым небом, среди беснующихся холодных ветров, морщинистый, кое-как заштопанный город. От района к району змейками переливались огни, рисуя сонным пассажирам небесных лайнеров неведомые узоры, пульсируя сквозь рваный дым о тысячи городских труб. И снился городу свой городской сон, где люди толпами в количество сочившихся из города дорог бегут прочь, где машины замерли посреди некогда оживленных проспектов, остановились поезда, замерли лифты и эскалаторы, где потух разноцветный бисер огней и бульвары уже никогда не зазвучат поступью праздно гуляющих горожан. Где город затягивает зеленый наст, по стенам бегут могучие ветви, загромождая глазища окон и дверей, где сквозь крыши домов прорываются роскошные кроны деревьев, где по паутине проводов вьется сочный плющ. Городу снятся стаи птиц, заполняющие улицы разноголосым пением, насекомые и звери, уютно копошащиеся в каждом дворе. День, когда густое серое варево разверзнется, открывая взору бесконечное синее небо, когда город станет дивным садом и дивный сад зальет золотой дождь.
Кто-то мне сказал, что любовь существует.

Измена

Ни тени грусти, тени, пудра
По кабакам, по переулкам
Там где темно и очень гулко
Накурено, ночами людно

Пульсируя как будто, в танце
Рубином, яхонтом стаканы
Неловкий взгляд, ведешь устами
Дыханье сбито, в горле ком

По запотевшему бокалу
Слова стекают, лед блестит
Волшебным светом зал залит
Прикосновений стало мало

В паху щекотно, дрожь в руках
Так близки лица, кожа, запах
Коктейль желания и страха
И нежность кожи, шеи шелк

И разговоры не о чем
Вокруг движение все слилось
Все нереально, словно снилось
Исчезло, скрылось все кругом

Боль на губах, в груди теснее
Рассвет белесый стены красит
Так близки, но глаза он спрячет
Унывной поступью домой

Птицы, что были пеплом

Сгорю ли я, когда погаснет город
Когда среди домов исчезнешь ты
Когда замолкнут улицы, ослепнут светофоры
И кольца серые зажмут в охват петли
И буду похоронен под руиной
В тенях когда-то тесных кабаков
У станции метро, в витринах магазинов
Под толщей стекол у пивных ларьков
Я видел, как ты уходила
Туда где зарево, откуда валит дым
Где по бульварам медленно стихия
По тротуарам ветхим, стенам пожилым
Тенями истерично пляшет пламя
Сгорает память, город что хранил
Ту ложь, что по ночам лежала между нами
И правду всю, что от тебя я скрыл
И боль всю унесет, надеюсь
Надеюсь, грусть утихнет. Сквозь туман
Над голыми руинами возникнет месяц
Засеребрит росой. Окрас домам
Облупленным согреет. И дождь польет
Навзрыд, безудержный, промочит все вокруг
Раскатами тяжелыми с окраин загрохочет
Ослепит вспышкой, до колен зальет
Все улицы и под водою зебры
Вдруг во все небо с юга заклокочет стая птиц
И ты застынешь, наполняясь небом
Рассекши тучи ласкою ресниц
Пусть похоронен и меня забудут
В тех птицах я кричу! В том ветре я
Который в губы влажные тебя целует
Тот, что у шеи шепчет нежные слова