ze

Совокупность лжи

Как спастись, посреди этого пьяного вертепа? Талант либо блажен, либо порочен, настоящий, яркий талант. Однако, нечего отдаваться заманчивым до зависимости, до апатии мечтам; серый факел города, блеклые люди, неуверенно топчущие слякоть. Добро пожаловать на самый грустный праздник в мире.
Что это должно быть? Петля Нестерова, нерасчетливо затянувшаяся месть? Хотя нет, я же помню, что все мы тут циники, не устанавливаем, так рушим правила. Прём напрямик. Танец, вертеп, шаловливое собрание похотливых сучек: пожужжали по углам и разбежались по постелькам. Неуклюжие объятия в темноте, неловкое прикосновение, робкий поцелуй. Что же это за смесь такая: не направления, не такта? Приставными шажками из спальни и в туалет. Я так люблю изводить твой запас мягкой, трехслойной, надушенной как давящаяся от собственного климакса доярка-нувориш, туалетной бумаги. Неуклюжий па, ушел.
Ладно, долой лицемерие, конечно, я подбираю слова, конечно, я хочу произвести впечатление. Как это интригующе, приспустить громогласно штаны, достать подноготную и поболтать ей с высокой сцены в лицо восторженным студенткам. Кем, блядь, себя возомнил этот умник? Черт, у меня же правда в эти моменты сносило голову, меня перло таки от самого себя. Было абсолютно наплевать, лишь бы любыми средствами воплотить неуклюжую фантазию в жизнь. И не так уж сложно алкоголем забивать в себе трусливого педанта: все фишки на черные и вперед. Только вот поле какое-то уж слишком монотонное попалось. В груди вязло, на дне глаз поселилась боль.
Я воспитал в тебе врага. Из капли сомнения, из песчинки грусти, я вырастил в тебе предателя, я взвел курок его револьвера, улыбаясь, подставил под дуло весок. День за днем я цинично отравлял наш маленький хрупкий мир, топтал ростки красоты, которые несмотря не на что пробивались через асфальт моей неопределенности, вязкой жижей которой я умывал тебя по утрам. Я заставил тебя придумать дверь в лето, тихий и спокойный уголок, где не будет места для меня. Словно играя в кукол, напевая глупую песенку, летом стало тесно, они волком смотрели, я неуклюже замешкался на пороге, усмехнулся и был таков.
Рушащиеся в бездну бесполезности дни, твои метания меж очевидным, моя апатия и тянущиеся как жевательная резинка слова, что пытаются связать все это в единый смердящий комок. Я вижу эту тяжелую грусть на дне твоего взгляда, я чувствую эти скованные нотки, посреди твоего тяжелого дыхания. А потом наступает неминуемое похмелье и моя апатия складывается с твоим ритмом грусти в этот страшный неконтролируемый резонанс.
Диалог между забвением и иллюзией. Упреки без встреч, скудеющее ворчание из застоя, молчаливые отговорки в бесстыдном бегу. Как тяжело переносить эти ночи, полные подозрений и тревоги, медленной мучительной вязи в груди. Причиной, конечно, стал личный пример, когда несло не раз, лишь фонари бульваров огненным хвостом вдогонку. Но та пустота, которая образовалась от полного отсутствия сообщников, разожгла фантазию до мифических заговоров. Мне так и видятся знакомые лица со злобным оскалом. И если всю эту былинную толпу я уже давно похоронил под толщей брезгливого безразличия, то ты оставалась тем единственным и самым верным сподвижником, душа в душу, и тем самым страшным врагом.
Герои глупы и банальны, сцены не отличаются разнообразием, декорации скудны, так, иногда, вспыхнет, да и вновь канет в помойном вареве вульгарного блуда и дешевого вина. И весь этот гам лишен первоначальной красоты интеллектуального протеста, духовной истерии или культурной революции. Пьянство, да и только. Не слышно больше ни исповедей, ни истерик. Серые лица за столами извергают вместе с дымом неразборчивый нуд, да фигурно бритые соплячки в диком танце трясут всем, чем вообще возможно трясти. Адская идиллия, посреди которой ты все чаще стала пропадать.
А может, это я - эти серые лица, может, это я трусь о каждый привлекательный угол, чтобы унять свой стыдливый зуд? В памяти слишком пусто, чтобы быть забытым. Где я был в те ночи и почему все вокруг на меня так странно смотрят?
Ночь голодно сгущается, дом замирает, пустеют комнаты, темнеют коридоры. Словно подчиняясь единому закону, следом уходит и только что бушевавшая злоба, как-то странно тупеет в вялую боль в висках. Остается лишь болезненное чувство тревоги, пульсируя из груди изжогой вниз. Приходится беспокойно передвигаться из комнаты в комнату, фокусироваться на не столь интересных предметах, один словом задействовать все внешние раздражители, лишь бы оставаться отвлеченным, лишь бы не позволить вновь задавать себе один и тот же вопрос. Изо всех сил не пускать в голову пестрые образы, от густого запаха которых сводит в груди.
Ночь просачивается сквозь щели окон, густым черным туманом валит из-под подола плотных штор. Там, в зловещей тишине раздаются странные вопли, слышны чьи-то шаги, звуки наполненных мрачной чернотой авто. А дальше, за паутиной предместных улиц, в ореоле как будто бы обручальных с самим собой колец, пылает дикий город, пульсирует бульварами, пыхтит вестибюлями метро. Там, в этом бешеном вареве, пылаешь и ты, идешь, пуская тень от фонарей, в подвалах льешь, что мочи есть вино. По городу раскинуты соборы безразличия, спасительные ложи для потерянных, забытых, пьяных и чужих. Да что там, это город лучший дом для бездомного духом. Я вижу, как в нем тонешь и ты.
Боль разрастается, капля за каплей слезится сквозь меня словесный яд. Какое-то сплошное наваждение, все выстраивается в поистине диковатый узор. Ведь я так и остался где-то посреди этого пути. Нет, вот он я сижу здесь, но что-то, как мне казалось важное, все еще жмется по темным переулкам, посреди этого блеклого города. Я не знаю, что это: спонтанность что ли, а может быть свобода упасть. Я не знаю, что это, но оно мне дорого. Было. Когда-то, очень давно.
А за дверью в лето все спокойно. Приглашенные расселись и в густом запахе цветущих ромашек, под высокие ноты кошачьих фанфар, добровольно взаперти ли или под гнетом родственной добродетели скоро начнется смотр.
ze

Холод и еще несколько вымышленных слов

Маленьким огоньком на дне, ввысь по шее, до корешков мозга вялой болью, тупым зудом слабости, звоном в ушах. Ватным взглядом, плетясь по бугоркам и трещинкам, со свежей краски да в пыльную мглу. Запятая за запятой, в затуманенном отупении, в желании курить и пить крепкий кофе с сахаром и молоком. Я вздрогнул. Из дали денного, расталкивая мясистую толпу полу воспоминаний и полу грез, хватил по вискам резкий звук. Толи убили муху, толи лопнула чья-то нить, с кровавыми последствиями, на грани бокового зрения, в бесьем танце удалялась стайка как бы врачей. В голове из края в край вяло перетекала лень, и, чихнув, я поделился этой ленью с миром. На экране мелькнули последние кадры мультфильма, гул, пышно вдувшись обратно в динамик, затих. Кляксой страха, легкой тревогой, закружившись вокруг снежинками сомнений, картинка собралась, насытилась красками и рухнула метелью вниз. На миг почудилось, что бесконечное повествование все же имеет пределы и последствия, что перманентная безразличность к правилам все же приведет к бесславному концу. Что-то безвозвратно утеряно, испорчено, и эту какофонию, это саморазрушение уже не остановить. А вслед поплыли старые фразы, сознание ссучилось и лопнуло в болезненную тоску. И эхом откуда-то из зловещей кухонной темноты, сквозь морось освежителя воздуха, повеяло чем-то непоправимым.
Когда опустеют дома нашего детства, когда привычный уютный гул сменит зловещая тишина. Я буду вспоминать всю эту несуразицу по сбитому лаку на мебели, по жирным пятнам на стенах я буду грустить в унисон ворчащей по ночам трубе. И мне стыдно за тот неуклюжий ком, что прячется в вымышленном уюте апатии, изредка вздрагивая горделивым поносом, в пьяной истоме набухая до беспамятства в сон. И нет смысла в этих демонстрациях, под аляповатыми флагами чужих идей и вымыслов, головой в кичливом ассорти. Игра вне личности, разговоры вне смысла, претензии вне обязанностей, ком как-то подслушанного, ком случайно подсмотренного, в страхе разоблачения, смердящий паразитирующий ком. Сквозь неподъемные конструкции, минуя пелену аллегорий, ватники паясничества и рубахи лжи, под тонким исподнем страха скукожился мальчик-свинья. Повизгивая от холода, нащупывая хвостиком по тугую пробку, то теплую промежность, мальчик-свинья укоризненно взглянул на окружающих и был таков.
А зима вновь выдалась скудная, слегка припорошила город снегом, да заманчиво поигрывала огнями самолета над горизонтом пестрой как новогодняя елка окраины. По ночам мерзлая земля трещала по всему району запоздалым гулякой, днем, разукрашивая в бурый носы, кружился мороз. В горле то и дело сохло от холода, сводило дыхание, да чудными узорами замирал на губах пышный дым. Старый год видно обиделся на что-то, разбросав драгоценную россыпь по крышам, фыркнул метелью, да и вяло уполз в одну из ночей.
ze

Могила Светлячков

Что останется от наших тел? Прах: мы хрупки, словно хрусталь. Посреди этого глухого леса, маленькая горсть земли, сквозь которую прорастет трава. Стихнет звон нашего смеха, мы лишь слово на миг застывшее в воздухе, слабый хрип, затерянный между морщин земли. Каждый вдох и выдох, лишь шаг от надежд и веры к иссохшей скорби, к молчанию неподвижной тени. Все, что мы ценим – тленно, последняя мысль тихим зудом, каплей боли у глаз и вниз. Неудачная шутка, злая ирония, почувствовать вселенскую скорбь и проч.
ze

Белый город

В один из тех дней. Посреди одного из тех заблуждений. А я и забыл совсем это странное ощущение игры, когда зайдя в тупик, с легкостью рушил мир, чтобы начать новый. И любил приговаривать, что всегда сумею уйти. Знать бы тогда, что это не репетиция, это уже сама жизнь. А может быть теплом, исходящим от этих пыльных мыслей я обязан именно неуклюжей беспечности. Вот ведь как: неуклюжая беспечность пожухла, выступила ржавыми стигматами на старой мебели, сделали ремонт, и в холодную пустоту проникло очарование бессилия. А потом родился Страх.
Я стал забывать это священное чувство, ожоги исподнего, холодящую свежесть памяти каплями по окну и вниз. Стены, что выросли округ Белого города, я слишком долго хватался за детство, я уложил белые кирпичи до небес, навсегда отделив себя взрослого от себя ребенка. Мне казалось, что все мое детство сказочно, построено на небылицах и в новой, взрослой жизни нет места этому бессмысленному возу лжи. Стены Белого города массивны и крепки, но они защищают не сказочный дворец из мрамора и золота, они скрывают от мира шаткий шалаш, готовый вот-вот рассыпаться в перегной и труху.
Эти шаги по стеклу, неугомонная возня в дальней комнате, дрожь по дороге под теплый желтый свет. Эти вопли забвения, сдавленный смех за спиной, летящий в перегретую топку и дальше на всех парах. Я не жгу, я разжигаю глупость, неуверенность, страх. Схвати меня за плечи, грей ладони, сдави нервную дробь в груди, словно щенок за хвостом, я несусь что есть мочи, раня, рвя остатки симпатии в пух и прах. Агония посреди толпы, истошные вопли, уличения в предательстве и лжи, стыдливый ной. Это страх, ты все смотрела неуверенно, уводила руку, то улыбаясь неуклюжести, но сбивая дыхание в ошеломлении, глядела на вялую дрожь в углу. Это был просто страх.
Я тяну ворот в твоих переулках, топя ботинки в твоей листве. Так легко заблудиться посреди осени: я выслушал упреки, перетерпел смех, вынес унижения, из под теплого света вдоль Белого города вон. Где-то на дне царапнуло, перед глазами поплыло, воздух завибрировал и, спустя мгновение, затих. Повеяло свежей ром-бабой, из актового зала послышалось хныканье школьного ансамбля. Мимо пронеслась стайка шестиклашек, тяня ранец на бегу со смехом уплыли вверх. Словно зной перед грозой, коридоры наполнились мертвой духотой перед переменой. Из туалета, эхом о грязно-зеленые стены потянуло табаком. Я аккуратно приоткрыл дверь, как громом коридоры пронзил звонок, захлопали двери, по зданию нарастая поплыл гул. Я выдохнул. Со стороны переулка гудел автомобиль, я дернулся, перепрыгнул через лужу на бордюр. С минуту постоял и побрел домой.
ze

Артхаус

Когда-то мы сидели на окнах, свесив ноги вниз. Город был добр к нам, улицы приветливо слепили рассветами, асфальт нежно обнимал голые пятки. В переулках прятались кафе, в уютных чревах которых, глубоко под домами, пахло шоколадом. Огромные проспекты замирали, когда мы звонко смеясь бежали вдоль, сжимая в руках ободранные бутылки, вино нежило терпкостью. Вечность таилась в нас, не пугая, не наводя на мысли о безысходности, было просто сейчас и твоя ладошка в моей. Мы вели долгие беседы то на кухнях, то в уютных мастерских, мы говорили друг другу пустяки, значившие так много. Там, где был слышен наш смех, не было серости, рутинная обыденность как будто бы боялась нас, духота растворялась, заслышав наши шаги.
Я могу долго рассказывать про то загадочное время, но уже ни за что не поверю, что оно было на самом деле. Я кручу в руках ножик, я рассказываю тебе небылицы. В тени смуглой кухни, в окне замолкшего дома, на дне сточной окраины. Кто знал, что этот слишком художественный фильм так затянется, характеры героев изменятся до неузнаваемости, но не из-за роковых потрясений, а под тяжестью будничного спокойствия. День за днем, шаг за шагом, каждое слово, словно под влиянием усиливающегося эхо, начинает искажаться до неузнаваемого хрипа, во власти мучительно приходящего безумия. Бессмысленно затянутый монтаж, до дрожи сухая картинка. Целые дни не в фокусе, лишь на заднем фоне мелькают суетливые фигуры, мельтешат бытовые обиды. Сцена за сценой, наши прикосновения, неумелая игра, кадр за кадром страхи бессилия. И тишина теперь лучшая музыка.
А вообще это всего лишь еще одна грустная история, посреди еще одной грустной жизни. И в этом нет никакого трагизма, это не должно заслуживать внимания, обыденность, не более. Обеденный сеанс в провинциальном кинотеатре, затертая кассета в коробке на даче. Каждый борется по-своему, кому хватает сил воплощать, кому отрадой лишь забвение. А могут быть приватные истерики, прости, если я был груб с тобой. Переполненный эликсиром бездушия, усталый до исступления, ходишь по разным комнатам и вроде греешься, а все равно холодно. Смотришь на мир сквозь пузырь телевизора, а по лицу аллергией копошатся помехи. Сделать погромче, да нечего слушать, добавить яркости, да все давно выцвело.
Этой жизни так не хватает сценария: трагичного, яркого, с воем да с гибелью. Этот сценарий лишен приложения, пленки погнили все, актеры спились. Ты вот играешь до сих пор, вся во внимании, я молча сижу на заднем ряду. Слово за словом подтираю слюни о тебе. Яркие образы, блеклые фантазии и пусть тебе не хватает критики, ты так основательна вжилась в роль, в белые платьица, в пушистые ласки, в постельные сцены. Свет зажегся. В голове все еще бубнят монологи о безрассудстве, ноги налились свинцом, встать нет сил. В зале молчание, в глазах рябь да пятна. Лишь уборщицы шуршат как-то слишком отчаянно.
ze

Моя борьба

Из окна потянуло. Холодный осенний ветер скрутил бублик дыма и потащил прочь. День с самого начала не заладился, какой-то зловеще звездный и холодный день. Впрочем, он мало чем отличается от дня предыдущего, сомневаюсь что и следующий будет блистать разнообразием. День посреди города, город где-то на дне моего воображения: слабый тлеющий комок разочарования и пороков. Пустые слова от пыльной глади стены и прочь. Бессилие и безволие, гуляющее дрожью от кончиков пальцев глубоко внутрь. Мимолетные припадки фиктивной важности, споры ни о чем, преследуя лишь одну цель – забыться. Как же он говорил? Мне неважно все, что происходит вне моей жизни, я не смогу повлиять ни на что, я лишь могу сделать свою жизнь капельку счастливее и буду делать все для этого. Прекрасно звучит, лозунг, декларация непричастности, да вот работает она лишь в мире, где счастье действительно действенно, где счастье может принести спокойствие. Наверное, подобным людям действительно известно что-то, что скрыто от меня, словно восточным богам с их призрачным просветлением. Но мне далеко до всей этой пестрой эрудированности, я глуп и наивен и борюсь со своей невзрачной блеклой тошнотой. С ежедневными припадками нестерпимой грусти, я сражаюсь усилиями пьяной глупости. И ведь знаю, к чему ведут эти незатейливые приключения, но каждый раз излучая не дюжий энтузиазм, захлебываясь в волнительном предвкушении, глажу маячку, оттираю мордочку, чтобы перетерпев дрожь трезвой дороги погрузиться в праздничное безумие. Быть может это усталость от неуклюжести, сковывающей все мои поступки, а может банальное самолюбование, но так хочется хоть на пару часов сбросить этот вяжущий налет и, набрав в рот дыма, бездумно радоваться пустякам. И нет никакого цинизма во всех этих разговорах, откровенных взглядах, в случайных прикосновениях и неумелых танцах, это неотъемлемая часть всего этого попурри, его главное действие. Все эти упреки напрасны, напрасен и утренний стыд шипящий мигренью, в мольбе отвлечься на что-нибудь, дать ему догореть. И как бы ни хотелось говорить это пошлое слово, среди калейдоскопа глупости и вульгарности, в истеричном танце, среди этого омерзительного балагана бывает так одиноко. Я пас.
ze

Гул

Кричали всю ночь. Скорее гудели, глухой такой вязкий гул, кучкуясь с окраины в узелок и к центру. Ну не умом, так инстинктом будем едины. Переглянулись и ушли в темь. Нет, ну а чего было ждать, это не разговор, а провокация, чувственная, яркая, как слезы после зевоты, смахнул, не заметишь. Я потел в кожаных объятиях и шептал какие-то загадочные цифры: толи даты, толи суммы, маленькая такая дорожка, последняя надежда на определенность. И эта ежедневная усталость от сумбурности, не той, когда вдруг и можно, а как кукла на ниточках, ждешь, куда дернет в следующий миг. И неуклюжесть, было пропавшая куда-то, вернулась вся обновлено-неуместная, до страха зеркал ощутимая. Маленький реверанс обернулся масштабным маневром, с поражениями на флангах, несбывшимися ожиданиями и лампасами. Помпезно стою над шебаршащим городом (устали, видно, уже), гордо готовясь к бегству. В этом замкнутом мирке, этой иллюзии, просто пусто. Там, среди слоящегося от жары воздуха есть надежда, безудержная стихия, последний оплот искренности, жестокий, но справедливый судья.
ze

Песок и диско

Я помню тревожные взгляды, неловкое молчание, пробираясь через которое можно было завязнуть. Ведь только подумать, при всей этой нездоровой конкуренции, пульсирующем многообразии самодурства, улавливалась хрупкая гармония. К черту детские сказки, к черту опыт, до рези в голове, дребезжащий поодаль, эти слова, эти поступки выстраивались в заунывные узоры на дне будничного калейдоскопа, со слабой надеждой на равновесие, без плодовитых выводов, без всякой попытки к рефлексии, цифры в крапинках календаря, просто череда ситуаций, грусть, да и только. Тут уж не до криков, не до поиска имени этого блеклого многообразия, с чувством выполненного долга блеснуть на гранях, меж зеркальных отражений вчера и завтра, потупив голову лечь спать и вон.
Какие грустные люди, не правда ли? Шныряют, сигналя, туда-сюда. В блеске твоих нелепых украшений, в прозрачности твоей провокационной маички не меньше безысходности, чем в томных взглядах из тени у перехода. И этот смрад, этот шелк, эти безобразные улыбки. Спасаться, утопая в какофонии безумия, бездушия, бесстыжести. Что мне сделать с собой, я цепенею при виде твоих разрезов, мое дыхание, вслед твоей несерьезности. Прошли. Звонко строя песчаные замки, в париках и с бутылками, миновали бульвар и в мглу. Сколько собрано пленок, пачками, стопками ноют быть засвечены. Мертвой грустью, да блестящими улыбками смотрит с них что-то важное, но давно утраченное. Я рисую тебя к разным запахам, вожу руками по поверхностям. Там, у кромки этих улочек ты поносишь меня что есть мочи. Все прилично до провокации, все спокойно, до стерильного блеска, до стадионного эха, слово за слово, увлеченный, таю до утомительности и наутек.
Но кто ты, мраморная незнакомка, окутанная тряпьем. Твой потерянный взгляд, твои ноги корабликом. Я несусь сквозь чьи-то страхи, чужие мысли, то в объятиях пестрых тинейджеров, то в дрожи от звериной поступи. Все сомкнулось в череду цветастых картинок, лист за лисом, станция за станцией, рекламный проспект. Какая наглая циничность, нож к горлу, блядские трусики, все смешалось, за сумбуром цвета и форм, лишь бы забыться. Хочешь, я произведу на тебя впечатление, скинув одежду, располосовав пальцы. Разве фильм о сочувствие? Фильм очень зрелищный!
Я найду тебя в кромешной тьме, найду в блеске софитов, найду в тени переходов, ради спасения. Не спрашивай чьего. Замолчи, брось эту дурную привычку, рок несчастного. Разукрась меня пудрою, одень в платье цветастое, вставь в меня что-нибудь, так будет спокойнее. Снег растаял уже, грязными ломтями, что вдоль тропинок и улочек, таю я, все что придумано. Громче музыку, слышишь, иначе я не вытерплю. Кричи, кричи, что есть мочи, видишь, как крепко я держусь за твою талию. Зал за залом, да в каждом как-то траурно. Я шел на бал, попал на процессию. Ты наденешь черное платье, я заранее напьюсь до истерики. Кто принес лики Матери, кто сжимает тертый асфальт в ладони. Как засыплем, открываем шампанское, как поплачем, можно и трахаться.
В темном зале мне место заказано. В истошном крике нет ничего грустного. Я жил страхом, полюбил унижение. В темном зале, том, где ты плещешься. В темном зале, полном моей глупости.
А потом раж закончился. Посопел с денек, чихнул на последок, и скрылся где-то между тухнущей бутылкой и полуночными фантазиями. Стало тише, в дальнем углу зажегся блеклый торшер, осветив кишащую тенями ушедших комнату. На стене рефлексами замерцала зависть, в горле перхотою взвыло отчаяние. Память, мучаясь в болезненной слабости, пыталась воскресить лица, слова, запахи, все же обернулось в странного вида образ, липкий ком. Разве здесь кто-то был?
Кто поднял подол твоего платья, оголив холод мрамора ног. Кто замолчал соблазнительную симметричность твоего имени. Ты блестишь своей откровенностью, ты смотришь на меня по ту сторону города, я чувствую это. Во всей этой сумрачной топи, ты мерцаешь чистотой линий, пестрый призрак моей фантазии.
И шоком то это не назовешь. Вмиг все поменяло свой окрас, багровая пелена накрыла площади и улицы, все замерло, стих ветер, стихло суетливое чавканье слякоти, зудливо мерцающие огни поблекли, растаяли в зевотные кляксы, гам города завис прорезиненным туманом, после вздоха последовала тишина. Я зажмурил глаза что есть мочи, голову вжал в плечи, да так, что мышцы спины взвыли в стянутом узле. Сколько я смогу пробыть в таком состоянии? Трясясь от напряжения, я молил, чтобы сердце замерло, сохранив мне столь хрупкое чувство покоя, но миг потух, и, словно ведро холодной воды, о мое лицо разбился оживший мир.
Назови это грузом ответственности, все красиво так, в прилагательных, сколько глупости, все лицо уже в ней, руки грязные. Я то думал, что на мгновение, а она все льет, аж захлебываюсь. Поюлив чуть-чуть, в холод города. Этот день пройдет по бетонной окладе, громче музыку, вздохи да в сумерки. Этот день пройдет, чтобы был еще один. Я куплю тебе ряженки, на лицо буду лить тебе. Что ж ты ждешь от меня? Подлости? Я песчинка, не более.
ze

Тяжесть желания

Нет, этот запах точно не утаить. Все тут же становится ясно, по первому взгляду, по кислой нотке в этом неудержимом смраде. В твоих глазах пустота, ты знаешь об этом? В твоих словах слышен страх. Ты боишься себя? На пепельно-алом острие сигареты, на дрожащих пальцах, в тяжести посреди груди, выступают метастазы задушенного алкоголем разговора. О чем ты думаешь, обильно пыхтя где-то рядом? Я помнил твой запах, я пронес его через годы, ловил в гуде толпы эту искру изобилия. Какого черта, ты все испортила, утром, может после полудня, появилась привычно дерзкая, но уже другая. Эти расхождения, шаг за шагом, трепетно трогая в кармане с каждым днем скудеющий комочек прошлого. Разве так должно быть? А как же все эти бесконечные рассказы о легкости, о стремительном восхождении? Скажи мне, эта тяжесть навсегда? Хотя нет, тут что-то другое. Болезненное желание, эти неуместные взгляды вслед, вели они к отвращению изначально? Какая-то неумелая игра в альтруизм, наивность, но насыщенность, вспомнить бы тот день, когда пришла темь, топь, разинув свои благоухающие ягодицы нежно обняла и в сон. Кто эти люди, что они делают, как устроены их тела? В каком-то дурмане я наблюдаю, как по их лицам течет семя и кровь, как их слова превращаются в лай, в вой, они срывают одежду и жмутся своими волосатыми телами друг к другу. Это какая-то пародия на жизнь, затянувшийся праздник, где никто уже не помнит повода. Смердящая маслянисто-густая топь и над ней поблекшие салюты. Ты видела город в новый год? Ты не видела ничего. А ведь я уже разучился приспосабливаться, умело блевать в уши окружающим. Эффектно зевну и достаю свою дрель. Пустота на невероятной скорости, крики, брань. Сухо в горле, ладно. На горизонте виднеются черные флаги, предвестники спокойствия. Непродолжительного, но искреннего. Я вычеркиваю тебя из своей памяти. А дальше, что ж, посмотрим, куда приведет белый факел моего отвращения.
ze

3:53

И с чего ты взяла, что можешь обо мне судить? Ты пристально наблюдала за моей нерешительностью, ты запоминала каждое нелепое обещание, вздор! Я столбенею при мысли о твоем осуждающем взгляде, он безобразен, но он будит во мне непристойное волнение. Ведь это все одна нескончаемая игра, непродуманные роли впору стыдливым желаниям. О какой искренности может идти речь, когда ложь стекает по твоим бедрам. Дикость, приходящая по ночам, и вслед бесконечно вибрирующее похмелье. Заткнись, слышишь, пока еще есть силы терпеть. Кто вспомнит, когда начался этот спектакль, твой чистый взгляд, твои слезы на грязи тела. Эти неуклюжие попытки сказать что-то важное, марш над полем брани естественного отбора. Зверье, конвульсивные позывы к реву, тошнотой на глади льняной простыни, мы зверье, слышишь, ничто не растащит нас по конурам. Но пока все тихо. Ты нежишься в тепле чужого дома, я, молча, тебя ненавижу. Твой взгляд, тихим шипом на моей щеке гаснет, оголяя зуд. Всего с избытком, будет, что потом вспомнить. Лишь потом осталось как-то неловко мало.